Версия для слабовидящих

Мастера заслуживают и покоя, и света

 «БАЛАГАНЧИК» – ЛЕГКО ЛИ БЫТЬ ТЕАТРОМ? Интервью Игоря Гладырева журналу "Волга - XXI век"

Муниципальный театр Саратова «Балаганчик» – относительно молодой и не академический. Его маленький коллектив имеет солидные творческие достижения, признан коллегами (профессионалами-«тяжеловесами») и устойчиво пользуется горячей любовью зрителей. Он одновременно и хорошо известен, и… недостаточно известен! Он не похож ни на один другой. Восхищает трогательно-нежным отношением к литературным первоисточникам, очевидной для каждого зрителя любовью к выбранным для инсценировок авторам. «Балаганчик» безупречно культурен до деликатности и одновременно дерзок, своеобразен без дешёвого эпатажа, а создав, по сути, новый жанр, умудряется быть традиционным. Здесь удивительно творческая и доброжелательная ко всем атмосфера. Здесь интересная режиссура, хорошая актёрская игра, замечательные музыка и пение. Помимо значительных достижений театр имеет и немало задач. В относительно короткой его биографии – громадное количество проблем, которые неунывающий коллектив успешно разрешает.

О муках рождения «Балаганчика», о его становлении, надеждах и радостях я попросил рассказать художественного руководителя театра И.А. Гладырева.


– Игорь Альбертович, театр вообще, как известно, начинается с вешалки. А с чего начался ваш театр? Когда он появился на свет и как вы отважились тогда на такую, как мне бы показалось, авантюру – броситься в неведомое, без финансовых средств, гарантий и т. д.?

– Наш театр появился раньше своего теперешнего имени, то есть имеет историю и предысторию. А возник он в самом начале восьмидесятых. И начинался очень долго. Тогда я увлёкся сочинением музыки. И… меня не вполне устраивали концерты классической музыки, эстрадное исполнение песен. Приходишь в зал, садишься в кресло, а на сцене за роялем сидит некто… Играет даже хорошо, но такое же удовольствие можно получить дома, слушая грампластинку. С другой стороны, на филармоническом концерте можно закрыть глаза – всё равно ведь на сцене ничего не происходит! Вот мне и захотелось придумать какой-то новый жанр, в котором музыка и песня были бы не только озвучены, но и превращены в действо, на которое можно (необходимо!) было бы смотреть, то есть превратить музыку в театр.

–  Выходит, ваш театр начинается с идеи. Но как она стала реализовываться?

– К счастью, судьба свела меня с замечательными людьми: художником Романом Мерцлиным, поэтами литературного объединения «Контрапункт». Я поделился с ними соображениями, Роман познакомил меня с режиссёром Михаилом Абрамовичем Свердловым, работавшим тогда в ГТРК «Саратов». Он выслушал идеи, послушал мои песни и сказал: «По части создания или признания таковыми новых жанров я не специалист, но то, что ты предлагаешь, несомненно, интересно зрителю. Давай-ка для начала сделаем из этих песен сюжеты и снимем фильмы».

Потом я познакомился с ребятами из первого набора театрального факультета нашей консерватории. Многие из них к замыслу отнеслись сочувственно, стали моими единомышленниками – и мы начали тут же что-то осуществлять вместе. Так этот выпуск консерватории, ещё при советской власти, и образовал коллектив театра-студии (тогда под названием «Бис»), которая просуществовала около двух лет. Её вдохновителями, организаторами и руководителями были Алексей Сыромятников и Елена Смирнова. А я работал там звукорежиссёром и заведующим музыкальной частью. Уже в то время мы предпринимали робкие попытки делать из музыки и стихов что-то вроде спектаклей.

–  А когда «Бис» прекратила существование, почему бы первым выпускникам театрального факультета не пойти в наши же театры, где была хотя бы стабильность?

– Распадалась ведь не только студия, но и страна. С одной стороны, нам объявили, что мы все абсолютно свободны и демократии у нас немерено, а с другой… А с другой – традиционный театр мне стал ещё менее интересен. Смирновой (для ясности скажу, что это моя жена) – неинтересен настолько, что она в нём работать не хотела и ни в один даже не «пробовалась».

–  А у вас не было соблазна вернуться к своей первой профессии? Вы же высококлассный физик?

– Вначале я преподавал физику в школе, одновременно учился в аспирантуре и параллельно работал в театре-студии. Но понял, что совмещать это невозможно: это бы означало и там, и там быть любителем. Выбрать одно было легко, поскольку в театре мне было значительно интереснее, чем в «родной» физике. Я безжалостно бросил работу в школе и аспирантуру – целиком ушёл в музыку. И, повторюсь, академический театр мне был неинтересен. Нас с Леной захватила идея нового. В самом деле, какой смысл дублировать традиционное, делать маленькое подобие уже существующих театров? Хотелось поэкспериментировать, поискать иные выразительные средства. А благодаря дружбе со Свердловым появилась счастливая возможность сделать очень много телевизионных работ. Количество сделанных за короткий срок фильмов настолько велико, что я сейчас даже затрудняюсь их сосчитать. Более четырёх десятков уж точно!

–  Ну, так это, выходит, было самое счастливое для театра время?

– Увы, не совсем так. К сожалению, и тогда отношения между творческими, ищущими людьми и административным аппаратом были очень непростыми.

–  Боюсь, что это примета всех времён!

– В какой-то степени да. Но тогда подавляющее большинство наших фильмов не сохранилось. Обидно было буквально до слёз, когда творческий коллектив работал над телевизионным спектаклем месяцами (например, всё лето снимали фильм с очень талантливой девушкой – актрисой Светланой Пановой), а тогдашнее руководство ГТРК втихаря давало указание: сразу же после эфира смывать – размагничивать плёнку!

–  А смысл-то какой в этом вандализме?

– Чтобы фильма не было! И таких случаев, когда мы не успевали даже перебросить запись на кассеты (тогда видеомагнитофоны и кассеты были редкостью, что усложняло эту задачу), а записи безжалостно стирались, много. Причём, чем быстрее производилось уничтожение, тем оно лучше оценивалось…

–  Это, безусловно, скверно. Но ведь, по-моему, сейчас наша ГТРК вообще ничего по искусству не снимает…

– Только новостные программы. Все художественные, равно как и детские, и музыкальные редакции уничтожены, людей поувольняли. Правда, каким-то чудом сохранилась одна – «Маркиза» Динеса.

А ведь совсем недавно Саратовская ГТРК была замечательной творческой организацией! Как бы там ни было, и у нас была счастливая возможность заниматься творчеством и реализацией его в конкретных фильмах. А параллельно мы же делали многочисленные концерты, и со зрительской посещаемостью их не было проблем.

–  Тогда театр уже носил теперешнее имя?

– Найти имя театру помогла лирическая драма Блока. Название это возникло в 1987 году, а первый юридический документ с употреблением слова «Балаганчик» появился почти через два года, то есть в 1989 году. Так что с этого времени мы отсчитываем возраст своего театра официально, хотя название, напомню, существовало за два года до этого, а сам театр… ещё «древнее».

–  А как складывался коллектив в этом уже новом качестве?

– Найти рисковых единомышленников на этом этапе было весьма непросто: и задумка не каждому понятна, и условия-перспективы были не вполне ясными. Собирали по крупицам, «поштучно» талантливых людей. Таким приобретением стал, например, замечательный актёр и гитарист Владимир Федотов, который до сих пор в составе театра. Повезло и с появлением выпускника уже второго набора театрального факультета Игоря Абрамовича, учившегося у Риммы Ивановны Беляковой. Он очень много сделал интересного для зрителей и актёров и полезного для «Балаганчика». Тогда же стали нашими Юлия Степанова, вернувшаяся из Пензы, и замечательная певица-народница Наталия Ромашко.

–  Помнится, «Балаганчик» долго не мог обрести свой дом…

– Я постоянно искал помещение для театра. Это тогда было невероятно сложно, впрочем, теперь, думаю, ещё труднее, если и вообще возможно. Однако нам в этом отношении систематически везло – поочерёдно мы сотрудничали с местным отделением Союза художников России (в их залах работали – и на улице Рахова, и на набережной), с музеем Федина – помещение напротив главного корпуса, где потом размещалась стильная фотография «Привет из Саратова», и музеем-усадьбой Чернышевского (конец восьмидесятых–начало девяностых). Тогда мы существовали как самостоятельный театр, не «приписанный» ни к одной государственной структуре.

А когда (в 93-м) в нашей многострадальной стране всё стало совсем уж «весело», самостоятельное существование стало более чем проблематичным. Потому что если стать коммерческим предприятием и заняться зарабатыванием денег, то пришлось бы забыть о поисках жанра, о своём обретаемом лице, о творчестве и начать делать товар на потребу, переходить на халтуру. Многие тогда от безысходности так и поступали. И я понимал, что если в тех условиях мы займёмся творчеством, то помрём с голоду. Вот и начал искать возможности объединения с государственными структурами – и нас пригласила Саратовская филармония. «Балаганчик» стал её структурным подразделением. Между прочим, на театр сыпались предложения от многих коммерческих организаций, предлагавших залы. Вопрос выбора решали коллегиально – доверия к коммерции, несмотря на соблазны, у коллектива как-то не возникло, предпочли связать судьбу с филармонией. Решение можно считать на то время удачным: как филармонический театр мы успешно проработали десять лет.

–  Однако и с нею вы расстались… Что стало тому причиной: взаимонепонимание? Конфликты с руководством?

– Ну, претензий к руководству филармонии у нас нет. Но элемент конфликтности в нашем пребывании в качестве её структурной единицы был изначально. Не в смысле взаимной ругани и свар, а в смысле целей существования. Концертной организации было не интересно увеличивать «размер» нашего коллектива – «раздувать штаты», даже если это совершенно необходимо для выполнения творческих задач. Филармония могла позволить «Балаганчику» иметь не более семи человек. Несколько раз мы обосновывали потребность иметь кроме актёрского состава ещё и технический, и режиссёрский, и т.д. Понимания это не нашло. Поэтому, когда город Саратов предложил нам стать муниципальным театром, коллектив, практически не раздумывая, согласился, хотя все понимали, что тут же станем бомжами – окажемся на улице, что, конечно, тут же и произошло.

–  И долго «Балаганчик» был бездомным?

– Пять лет мы не имели своего угла, являясь театром-бомжем. С «потом и кровью» выбивали и выцарапывали у своей, ставшей родной администрации города помещение. Обещанного ждали не три года, а гораздо дольше. Ценой ожидания и километров нервов мы обрели вот это помещение, где теперь находимся.

–  Стало быть, вы с Еленой Смирновой являетесь создателями, родителями не только сына, но и «Балаганчика»?

– Опрометчивым было бы это утверждать. Уж коли мы провозгласили принцип синтеза искусств, то можно сказать лишь, что я, Игорь Гладырев, просто очень хотел его создать. Однако вдвоём с женой мы бы этого никогда не осилили. Театр, как видите, рождался в муках. Требовались же актёры, режиссёры, способные работать в выбранном направлении, художники, нужен был литературный материал, который можно было бы переносить на нашу сцену. Посему в 99 процентах случаев тут справедливо звучать не слову «я», а слову «мы», причём отнесённому ко многим людям сразу. Да, идея моя, но воплощение её – всего творческого коллектива. И говорю это не из скромности, а потому что это – правда. Хотя, конечно, в этом нет никакой обезлички. И справедливо признать, что Елена Смирнова сыграла в этом огромную роль, благо с ней-то мы изначально были единодушны. Она разделяла мои убеждения, я соглашался с её соображениями. Мы, как сейчас говорят, просто совпали.

– Игорь Альбертович, как вы тогда определяли свою, так сказать, нишу в культурной жизни области и города? Оправдались ли ожидания? Приходилось ли (и если да, то в чём) корректировать деятельность?

– Мы не конкуренты ни одному театру. И они нам никакие не конкуренты, что определяется опять-таки синтетическим жанром, со­единением и взаимоувязкой разных видов искусств. Для классического театра определяющей является драматургия – и всё, что происходит на сцене, подчинено её законам. Всё остальное – функционально. И изобразительные средства функциональны, а уж музыка… Недаром же существует термин «музыкальное оформление спектакля» – у неё (музыки) подчинённое положение бедной золушки, которую могут и не пригласить на бал. В «Балаганчике» же все составляющие («разные» искусства) присутствуют на абсолютно равных правах, без ущемления. В то же время результаты каждого из искусств имеют самоценное значение: существуют и как неотъемлемая часть спектакля, а также могут существовать и сами по себе. Например, музыка, написанная к спектаклю, – это самостоятельное музыкальное произведение, то есть её можно исполнять, не называя «музыкой к такому-то спектаклю», отдельно играть в любом концерте.

– Кто пишет инсценировки (сценарии) для «Балаганчика»? Вы ведь показывали блестящие, органичные работы, скажем, по Сергею Есенину или Марине Цветаевой. Но ни Сергей Александрович, ни Марина Ивановна сценариев не писали…

– Это происходит по-разному. Инсценировки начинаем писать после того, как кого-то из работников «Балаганчика» заинтересовал определённый литературный материал. Как правило, это какое-то имя: Саша Чёрный, Иосиф Бродский, Виктор Соснора, Марина Цветаева, Сергей Есенин, Василий Шукшин… На мой взгляд, все наши спектакли строятся на великолепной литературной основе. Если кому-то интересным стал этот конкретный материал – скажем, мне, – я прихожу в театр и пытаюсь заразить коллектив любовью к этому материалу, автору, прозе или стихам. Если кого-то заразил, то нас уже двое, потом – трое, и т.д. А дальше это приводит к спектаклю. До сих пор сценарии писали я, Смирнова (по её, естественно, идее). Игорь Абрамович поставил много спектаклей по тому же принципу. Обычно основу делает кто-то один, а потом трудятся, причём творчески, все.

–  Давайте всё-таки уточним: кто ваш зритель?

– На первый взгляд может создасться впечатление, что мы рассчитываем на внимание исключительно интеллектуальной элиты, любящей и знающей этих поэтов и прозаиков. На самом деле в работе над любым спектаклем, с каким бы литературным именем он ни был связан, ориентируемся на совершенно разного зрителя одновременно: как на шибко образованного, знающего прекрасно исходный материал, так и на тех людей, которые вообще ничего не читали. Бывали случаи, когда дефилирующий мимо человек заходил от нечего делать на спектакль – и… становился нашим постоянным зрителем, просматривая затем весь репертуар «Балаганчика». Мы стараемся быть интересными всем, не потрафляя, однако, ни в коей мере дурновкусию. А вообще, как мне кажется, зрительский интерес (или его отсутствие) определяется степенью искренности, с которой автор инсценировки, режиссёры и актёры работают со взятым материалом. Люди чувствуют, что здесь фальши нет. Если тебе самому интересно, если ты не просто отрабатываешь время спектакля, а проживаешь материал сам, то неизбежно возникает диалог со зрителем. И тогда любой наисложнейший материал становится доступным для понимания самого неискушённого зрителя.

Были у меня, скажем, опасения, относительно последней нашей премьеры по произведениям Сосноры, «Пьяный ангел», в которой безумно сложные – наисложнейшие – стихи, многоплановые и многоуровневые. Возник у меня страх, что «народ нас не поймёт». К нашему удивлению и нашей радости, люди, весьма далёкие не то что от Сосноры, но и от поэзии вообще, пусть не всё, но эмоциональную подоплёку, жизнь персонажа на сцене восприняли!

– Мне всегда казалось, что есть категории людей и профессий, у которых театр «Балаганчик» постоянно должен быть востребован. Я имею в виду, что вас должны любить и ценить студенты, школьники, преподаватели ряда вузов и особенно учителя литературы. Словесникам просто должно быть интересно, как вы подаёте того или иного автора. Они, на мой взгляд, должны бы воспользоваться счастливой возможностью с вашей помощью показать, что литература – это не то, за что можно схлопотать двойку, а то, что захватывает. Если бы во времена моего студенчества в Уфе был такой театр, я бы стал его завсегдатаем. Или бы, по крайней мере, смотрел все премьеры. Прав ли я относительно названных категорий?

– Да, вы правы. Они – наши постоянные зрители. Школы – потому, что мы очень «пересекаемся» со школьной программой, чуть опережая её, работая на опережение. Когда включили в репертуар Цветаеву и Бродского, их ещё не было в школьных программах, теперь – есть. Названные вами люди – контингент наших зрителей.

–  Приглашают ли «Балаганчик» в вузы или ходят ли какие-то из них на спектакли коллективно?

– Пединститут – железно наш.

– А СГУ?

– К сожалению, нет.

–  Жаль. По-моему, это не в пользу университета. И чем вы это объясняете?

– Не знаю. Надеюсь, что отношения пока не сложились.

– В чём вообще вы видите роль театра? Театр – это развлечение? Это агитация? Это эстетическое воспитание? Это приобщение к искусству?

– Считаю, это один из наиболее полных и интересных видов искусства. Существует специализация: писатели (поэты) пишут прозу (стихи), композиторы – музыку. Поэзия – это жанр для глухих и парализованных людей, которым нужны только глаза и воображение; для музыки как жанра нужны слепые и только слышащие; для балета нужны глаза и уши, но не всё остальное. Получается, с моей точки зрения, что все эти виды искусств – для инвалидов! А единственный вид для совершенно здорового человека – театр, где в одном пространстве всё это вместе соединяется, «задействованы» все органы чувств. Язык общения и передачи получается такой богатый, обмен эмоциональной информацией между зрителем и режиссёром наиболее интересный.

–  Ну что ж, смело… А считаете ли вы, что театральное искусство должно быть социально или политически активным?

– В любом случае гражданская позиция должна быть! Может быть, японцы могут наслаждаться созерцанием сложенных в саду камней… Наша культура традиционно социально направлена.

– Лев Николаевич Толстой весьма неоднозначен в своих пристрастиях, довольно противоречив. Но однажды он высказался в том смысле, что говорить, что художественное произведение прекрасно, только непонятно – всё равно что сказать: это блюдо замечательно, только несъедобно. Вы, Игорь Альбертович, согласны с этим соображением?

– Я не понимаю, что такое элитарность. Для меня элитарность, или сложность в материале, наверное, естественного ряда сложность – она присутствует, но мы её стараемся перевести на вполне понятный язык. В сложном материале много вещей, которые могут знать только очень уж хорошо образованные люди, если там много цитируется либо уйма ассоциативных отсылок к другим авторам из разных областей знаний и видов искусств. Но ведь автор не просто тупо ссылается, а использует это для передачи каких-то своих мыслей. Вот в Сосноре мы как раз с этим и столкнулись – текст насыщен отсылками к фольклору, классической литературе, Библии, истории и так далее. Для адекватного понимания спектакля всё это надо хорошо представлять. Но сами-то мысли, вложенные в стихи и пьесу, сосноровские – и они доступны, понятны каждому. Ну да, образованный человек, возможно, поймёт здесь и получит удовольствия чуть больше – от того, что он догадался, услышал уже знакомое. А не прочитавший сотен книг всё равно поймёт, о чём речь идёт, и слушает с не меньшим интересом и, возможно, большей пользой.

Уверен, что претензии на элитарность, сознательная её демонстрация – это даже не снобизм, это – от лукавого: «меня не понимают потому, что я очень умный!», «я талантлив – и поэтому меня поймут два человека на Земле!» Если ты действительно такой умный, то и скажи так, чтобы тебя поняли.

–  Искусство мыслит образами. Выходит, следует избегать искусства, нагнетающего образы, но не мыслящего?

– Я абсолютно в этом уверен. Первый вопрос, который мы в «Балаганчике» задаём друг другу, начиная работу над новым спектаклем: «А про что это?» Когда не про что, нам это не интересно.

–  То есть наличие здравой, ясной мысли определяет нравственную сторону спектакля?

– Безусловно.

– Что, Игорь Альбертович, вас наиболее устраивает в теперешнем репертуаре?

– Мы все настолько много себя вкладываем в спектакли, что, пожалуй, нет таких, которые бы устарели (как это случается в некоторых театрах, где возникает практика снимания спектаклей с репертуара), которые бы «одряхлели». В «Балаганчике» ни один не сняли пока по этой причине.

– Вы мне напомнили признание Елены Камбуровой о том, что модные певицы часто говорят: «Как же я это буду петь, ведь эту песню я уже исполняла в прошлом году!» «А я, – с шутливой обречённостью говорит Камбурова, – пою свои песни уже двадцать лет!»

– Вот и мы поступаем так же.

– Игорь Альбертович, вы уже тепло упомянули о некоторых людях из «Балаганчика». На мой взгляд, о них стоит сказать полнее и рассказать о новых, чтобы ваш зритель знал, кто есть кто.

– Поскольку в коллективе люди заведомо занимаются разными жанрами и направлениями искусства, нам поневоле приходится друг у друга учиться. Вы сегодня слышали, как мы с Володей Федотовым проводили вокальную репетицию. Вклад Федотова в успехи театра трудно переоценить. Он – один из «древнейших» в рамках истории «Балаганчика». Музыкант, «придумщик», композитор, исполнитель. Сочиняет песни, музыку, оранжировку. Талантливый гитарист-универсал: играет и на классической, и на бас-гитаре. Очень важна роль хореографа Алексея Красотина, обучающего нас всех владеть своим телом не только в танцах, отрабатывать пластику, выразительность. Не зря же существуют понятия «язык тела» или «язык жестов». Уроки актёрского мастерства сейчас проводятся не столь часто, как прежде – во времена становления театра. Однако при «Балаганчике» существует театр-студия, которой руководит преподаватель консерватории и наш директор Михаил Музалевский. Музалевский кроме того ещё и актёр, и режиссёр ряда спектаклей. Очень интересная молодая актриса Алиса (Василиса) Белькова, певшая, кстати, на сегодняшней репетиции, недавно надёжно влилась в труппу. Она как раз из этой студии. Алиса заканчивает консерваторию как народница, а в студии параллельно приобретала актёрское мастерство. Она уже замечательная актриса, которая к тому же много чего знает полезного нам и кроме «актёрства».

Упомянутая уже ранее Елена Смирнова – один из главных двигателей театра. Диапазон её деятельности необычайно широк, начиная от «приноса» материала и, соответственно, идеи, до многочисленной «черновой», рутинной работы. Она поставила много инсценировок и спектаклей. Она и режиссёр, и сценарист, и актриса. Только в последнее время она ввела в репертуар Чехова, Шукшина, Цветаеву. У последней премьеры по Сосноре режиссёр она же. Весь детский репертуар режиссировала Смирнова. Она из разряда людей, которые – всё.

Довольно долгое время существования фестиваля «Золотой Арлекин» со стороны его организаторов (министерства культуры и отделения Союза театральных деятелей) было упорное, пренебрежительное, что ли, незамечание наших «малых» (неакадемических) театров… И вот наконец до нас снизошли, дважды позволив принять в нём участие. В этом году мы показали на фестивале спектакль по двум рассказам Василия Макаровича Шукшина («Кляуза» и «Раскас»). Так вот, наш актёр Юрий Лапшин стал лауреатом за исполнение главной мужской роли, наша же Ирина Короткова тоже получила «Арлекина» – за исполнение женской роли второго плана. Кстати, идея спектакля тоже предложена была Лапшиным.

Мне как художественному руководителю и как зрителю очень нравятся актрисы Наташа Суматохина и Даша Земскова, которые всё больше и больше «врастают» в репертуар. Замечателен работавший в театре «Версия» актёр Володя Смирнов, которого мы впервые пригласили однажды на один конкретный спектакль по Чехову, и актёр настолько пришёлся ко двору, что мы с ним подружились – и он тоже всё больше и больше становится занятым в работе «Балаганчика».

– Игорь Альбертович, вероятно, вы привлекаете для участия в постановках студентов консерватории – из отделения хорового дирижирования или народной песни. Для них это и престиж, и возможность подзаработать, и приобретение опыта работы на публике, а их преподаватели – руководители курсов не выражают ли недовольства? Не запрещает ли, например, Елена Андреевна Сапогова своим студентам рискованного переключения на другие жанры?

– Никогда. К нашему счастью. У нас отличные творческие отношения и с Сапоговой, и с Лицовой, и с преподавателями театрального факультета. А уж с народниками, с хормейстерским отделением у нас задачи настолько перекликаются, что мы, думаю, просто взаимно необходимы друг другу. Ведь в некоторых дипломных работах как раз и требуется, чтобы исполнение русских народных песен было театрализованным!

–  Интересно, а какую работу вы считаете своим главным достижением?

– Мне трудно выделить любимый спектакль. Они же для нас – как родные дети. А дети родителям все дороги, даже и не самые удачливые… Если даже спектакль со сложной судьбой, то ведь преодоление трудностей закаливает, обучает. Для меня было важным, когда журнал «Рампа», проводя опрос зрителей о наиболее интересных театральных событиях последнего десятилетия ХХ века, в числе лучших работ назвал спектакль «Балаганчика» по Саше Чёрному «Когда-нибудь, Россия, ты вспомнишь обо мне». Это, не скрою, приятно.

–  Было ли так, что поставленной цели достичь не удавалось?

– Случалось, что не всё удавалось, но это не вызывало абсолютно никакого разочарования. Ведь когда берёшься за очень трудный глобальный материал, то всегда есть вероятность, что спектакль не случится! Но идём на риск. Знаем, что нас может не хватить на достижение выбранной цели, – но рук не опускаем. Ведь сами попытки дают опыт. Тут как в науке: отрицательный результат – тоже результат. И в итоге этих попыток всё равно что-то происходит полезное. Например, одна из неудавшихся попыток – телевизионная работа по стихам Виктора Сосноры. Очень хотелось, но фильм не получился. Однако опыт работы с этим материалом позволил сейчас (через двадцать лет!) поставить спектакль, принятый публикой и принёсший-таки нам удовольствие. Он долго будет жить на сцене «Балаганчика».

–  Игорь Альбертович, какие проблемы, на ваш взгляд, наиболее актуальны для современного искусства? И какие стоят перед вашим театром?

– Считаю, что они всегда были. Я же сейчас столкнулся с проблемой (думаю, она является глобальной) жуткого переизбытка ненужной информации, свалившейся на наши бедные головы. Скажем, собравшись поставить новый детский спектакль, я утонул в поиске достойного литературного материала, увяз в «совершеннейшем» безобразии, которое окружает, как воздух, загрязняет печатные СМИ, «развалы» и Интернет. В этом океане грязи отыскать безусловно существующее достойное неимоверно сложно.

–  Так сказать, единого слова ради тысячи тонн словесной… муры?

– Именно так. К радости, мне удалось «натолкнуться» на замечательного автора, о котором я прежде ничего не знал. Пересмотрев сотни книг, открыл прекрасного автора Евгения Клюева. Это необычайно талантливый писатель, поэт, философ.

–  А как, по вашим наблюдениям, меняется зритель? Не деградирует ли?

– «Ухудшения качества» зрителя я не замечал. Видите ли, на спектакле могут быть одновременно очень разные зрители. Могу только точно утверждать, что наши отношения со зрителем не меняются. Они постоянно тёплые и добрые. Мы любим своих зрителей. И уважаем их.

–  Расскажите, пожалуйста, поскольку это вам наверняка известно, как обстоят дела таких «малых» театров в других городах России?

– Ситуации хуже, чем в Саратове, не встречал нигде. Всюду такие «маленькие» театры (мы бывали, скажем, в Москве, С.-Петербурге, Перми) поддерживают. Они развиваются, плодятся (хотя кое-где и закрываются, что неизбежно), имеют довольно ясные перспективы. В Саратове, как вы знаете, за последние десять-пятнадцать лет не создано ни одного театра-студии. Всё, что есть теперь у нас муниципальное, создано двадцать-двадцать пять лет назад. Вот в Марксе – ситуация благополучная. Там много творческих коллективов, осуществлённых идей. Их театр-студию мы даже приглашали к себе.

–  В заключение беседы, Игорь Альбертович, пожелайте наиболее важного – себе, России, зрителям и читателям журнала «Волга-ХХI век»…

– Себе и всем творческим коллективам и людям – возможности спокойно работать. Чтобы чиновничий административный зуд по­унялся у тех, кто считает, что творчеством нужно руководить.

–  Ваше пожелание – прямо «вопль» из романа Булгакова «Мастер и Маргарита». Помните, там герой говорит о Мастере, что он не заслужил света – он заслужил покой?

– Так, видно, совпало. Кстати, чиновникам выгодно, если нам покой дадут – ведь тогда и у них будут хорошие показатели!

России пожелаю – скажу уж банально (или пафосно?) – найти наконец национальную идею. Ведь она складывалась по национальному принципу, с включением многих народов, а не по непонятным мне принципам так называемой демократии, которую вот сейчас навязывают арабам… Россия должна вспомнить, что она – Россия.

Зрителям пожелаю ходить в театр. А то ведь часто люди говорят: «Я в театре не был лет двадцать, но там же ничего хорошего не идёт».

Читателям – чтобы они и впредь могли иметь возможность читать журнал – как можно дольше.

Вместо эпилога

По законам жанра на этом и следовало бы закончить. Однако стоит добавить, что упомянутая репетиция проходила в экстремальной ситуации: в темноте. И интервью у Игоря Гладырева автору тоже приходилось записывать в темноте. Думалось, что это из экономии средств, перерасходованных за прошедший сезон. Оказалось, что электрическая энергия отключена по организационным причинам – как следствие временных недоразумений между «Балаганчиком» и ЖКХ. Успокоим: это не трагедия. Переоформление бумаг уже завершается. Скоро Саратовские городские электрические сети на законном основании включат в театре свет. Тогда и откроется новый театральный сезон, к радости поклонников «Балаганчика». А пока, во избежание травм, в кромешной тьме «критских» лабиринтов – помещений театра Игорь Гладырев выводил меня на улицу, освещая путь узким пучком света карманного фонарика. Это было одновременно весело, трогательно, забавно и… символично. Я рассмеялся, второй раз вспомнив фразу из булгаковского романа, тут же дополнив её применительно к ситуации: «Вот уж действительно: он не заслужил света, но он заслужил покой». А потом подумал, что фразу по справедливости следует изменить так: «Мастера «Балаганчика» заслуживают и покоя, и… света!»

Беседу провёл Михаил Муллин //  журнал "Волга - XXI век". № 11-12 2011 г.