Версия для слабовидящих

Театр драмы, музыки и поэзии «Балаганчикъ». 25-й сезон. «Федра»

Ирина Крайнова 15.11.14  «САРЫТАУН.АРТ»

КРАСНЫЙ и ЧЕРНЫЙ

Цвет траура, смерти и цвет страсти, крови  и, в конце концов, - тоже смерти. Черный и красный. Красный и черный.

Они все время на сцене, эти цвета – с актерами и с нами. Собственно, сцены никакой и нет. То же «Балаганчикъ». Крохотный зал, где еще урезали какие-то сантиметры потолков, длинный черный стол в метре от зрителя. Черные же стулья - безликая офисная мебель, безликие современные костюмы. Сначала они мешают, очень мешают. Но потом отвлекаешься и совсем о них забываешь. Я видела только спину Федры-Елены Смирновой (худрук и ведущая актриса), ее гибкую узкую спину в черном, словно уже согнутую горем, в длинном красном шарфе. И не шарф это вовсе – бесконечно долгий пеплос.

Пеплос в Древней Греции и в  Древнем Риме - одежда из ткани без рукавов с большим количеством складок; правая сторона не сшита. Пеплос служил и подстилкой на сиденьях и на колесницах; в пурпурный пеплос была завернута золотая урна с прахом Гектора. Пеплос богини Афины провозился по всему городу в храм богини во время Панафиней. Подобно парусу, он прикреплялся к мачтам священного корабля и выставлялся напоказ.

Федра в начале действия от нас отвернулась, и все , кроме Ипполита, повернуты спиной. А он, красивый, как бог, гордый сын амазонки и античного героя, атлет с накачанным торсом,в полувоенном одеянии и берцах, готовится покинуть отчий кров.

«Эгеева внука, // Тезеева сына,// Ненавистника рода женского - // Ипполита поем трезенского», - нараспев  читал хор в греческом театре. Существуют  две самые первые трактовки древнего мифа о пасынке, к которому воспылала преступной страстью его мачеха. У Еврипида – в «Ипполите», у Сенеки - в «Федре».

«Направлять нельзя любовь,// Но можно победить. Не запятнаю я//Тебя, о слава. Выход есть из бед: пойду//  За мужем. Смерть предотвратит несчастье», - решалась на крайние меры суровая Федра Сенеки.

А есть цветаевская версия, замечательно поставленная Романом Виктюком для Аллы Демидовой. Ее сверкающий льдинкой голос  остужал бредовый жар героини Марины Цветаевой: «Лишь раз один! //Ждав - обуглилась! // Пока руки есть! Пока губы есть! //Будет - молчано! Будет - глядено! // Слово! Слово одно лишь! // Ипполит. Гадина».

Постановщик «Федры» в театре драмы, музыки и поэзии Балаганчикъ» известный саратовский режиссер Олег Загуменнов выбрал другой ее вариант, который казался мне слишком патриархальным, - трагедию Жана Расина. Наверное, на меня действовали стереотипы. Только лишь зазвучал его летучий, напевный стих в чудном исполнении актеров, я тотчас  полюбила расинскую версию.

-И чем тебе грозить могла бы Федра впредь? – спрашивает наставник Терамен Ипполита.- Она полумертва и жаждет умереть.

-Мне не страшна ее напрасная вражда. // Для бегства моего причины есть другие... // Я вынужден бежать от юной Арикии,// Последней в том роду, что враждовал с моим, - прямо отвечает  ему воспитанник.

Расин в трагедии (которую назвали вершиной его творчества) значительно углубил и развил характеры героев. Женоненавистник Ипполит, оказывается, тайно влюблен в дочь заклятых врагов  его отца. Гордая царица открывается пасынку, только получив ложное сообщение о смерти мужа (который, в полном согласии с греческими мифами томился в это время в подземном царстве). И не ею оклеветан перед внезапно «воскресшим» отцом Ипполит, а кормилицей Эноной, страстно желавшей спасти честь своей госпожи.

– Расин благородно находит  еще одно оправдание «кровосмесительной любви» Федры. Она любит в Ипполите молодого Тесея – героя Эллады, столько совершившего подвигов. Любит свою молодую, потерянную любовь.

Наш маленький любимый театр нашел верный путь, остановившись именно на Расине. Уж чего-чего, а подлинной драмы, высокой поэзии и  истинной музыки Слова здесь хватает. В свой юбилейный ,25-й  сезон «Балаганчикъ» обратился к истокам мировой литературы и театра. Как говорит Олег Загуменнов, автор идеи и сценария, эта история «была впервые представлена публике 2500 лет назад в античной Греции, на заре европейской цивилизации и культуры. Это история всепоглощающей любви, безудержной страсти и гибельной безысходности в попытке преодолеть свои чувства. Она полна боли и отчаяния, но пронизана одновременно тем озаряющим душу светом, который дарит нам любовь». 25 и 2500 – целая вечность проходит между ними!

Голос Федры будет то жестким, как ложе, на которое кладут тело «убитого» мужа, то низким и хриплым от  едва сдерживаемой страсти, то женски вкрадчивым, манящим, но в глазах ее с самого начала будет Ночь.  Огромные костры прекрасных глаз Елены будто пригашены. Она не верит,  изначально не верит, что может вызвать ответный огонь в холодном сердце сына амазонки: «Я, глядя на него, краснела и бледнела,//То пламень, то озноб мое терзали тело».

И сделает только одну попытку рассказать пасынку… нет, не о любви - об испепеляющем ее пламени. А тот будет стоять столбом и смотреть на нее с ужасом , как на какую-нибудь Медузу Горгону. И уже не земная ночь  – мрак Тартара разверзнется перед несчастной влюбленной. Пропасти, провалы, бездны, увлекающие нас за собой. На нее просто страшно смотреть .А Федра, не видя ничего, спешить накинуть погребальный пеплос на «умершего» мужа. До мужа ли ей сейчас? Она тихо разденет Ипполита, облачая юное прекрасное тело все в тот же покров. Конечно, только в своем воображении…

Смерть возлюбленного ставит последнюю точку в давно ненужной ей  жизни. Не обращая внимания на окаменевшего от ужаса Тесея, она умостится на смертном ложе рядом с пасынком, пытаясь завернуться в его – ее же пеплос . В пеплос цвета крови, напрасно пролитой, цвета страсти, злой, неизбывной, посланной богами не в радость, а в наказание.

-Покинули меня и зрение и слух, //В смятенье тягостном затрепетал мой дух. // Узнала тотчас я зловещий жар, разлитый // В моей крови, – огонь всевластной Афродиты, – чеканит слог маленькая, хрупкая  Федра. Сиротливая фигурка в темном облачке кисеи, брошенная завистливой дочерью Зевса в самый Аид терзаний. Любовь постыдная, о которой надо молчать, удушить ее в самом чреве, в зародыше -когда так хочется о ней говорить, прокричать на весь мир… Но она еще многое может, эта маленькая гордая царица: хранить свою тайну. Молча уйти в мир теней. А когда ей уйти помешают – признаться мужу в своей любви и оправдать тем самым оклеветанного Ипполита. И никакие силы, подлунные или подземные, уже не остановят Федру в поисках смерти, когда не останется того, кто был ее жизнью. Яд Медеи довершит трагедию – мертв сын, мертва и жена царя.

Удивительное дело: здесь никто не стоит на котурнах: не заламывает театрально руки, не повышает пафосно голос, но трагедия буквально пронизывает пространство маленького зала. Она не только в бездонных очах Елены Смирновой – и каком-то античном перед ней ужасе немногословного Ипполита (Александр Котелков), и в понимающей усмешке умного Терамена (Александр Гулин), и в материнской заботе и - материнской же изворотливости! – преданной Эноны (Ирина Короткова).

Крупная, статная, роскошная, только она хранительница дома и чести своей госпожи – первой «Эллады красы». Пожалуй, Ирина стоит уже вровень с Еленой, доходящей до таких глубин страдания, какие мало кому доступны  на саратовском театральном пространстве.

Сложное у меня отношение к Михаилу Юдину в роли Тесея. Несомненно, он значительный артист: куда больше, своего привычного амплуа. Первые его реплики в «Федре» вызывают смех, но это не отзвук славы первого комика. Тесей его - постаревший, обрюзгший, совершенно земной. И ясно понимаешь, как он, теперешний, безразличен,  неприятен  даже  утонченной, легкой, все еще красивой Федре. И как сильно любит она того, давнишнего Тесея  в роскошной оболочке его сына…

Черная-черная комната, черный-черный стол, черным стягом мелькающее   воздушное платье царицы  и  красной подбитой птицей  –  бессильно  падающий пеплос на недвижные тела.
– Но не умрет, увы, воспоминанье // О совершившемся чернейшем злодеянье. // О, мой несчастный сын! Злой рок его унес. // Пойдем! Кровавый труп омою ливнем слез,- и даже в  резюмирующих   строках спокойно-размеренные  интонации у актеров. За ними – большая  работа режиссера  (кстати,  «сократившего» все боковые линии и героев), актеров (чтоб без  всякой аффектации прочесть и осмыслить старинный стихотворный текст),    и – невероятная – Леночки Смирновой…Она вообще невероятная.
Поскольку театр поэтический, приведу  еще одну ассоциацию. «Спадая с плеч, окаменела // Ложноклассическая шаль. // Зловещий голос – горький хмель – //Души расковывает недра://Так –  негодующая Федра – // Стояла некогда Рашель». Горьким  хмелем безответной любви  осушила все слезы Елена Прекрасная. Значит, не надо. Плакать  не надо.

  Ирина Крайнова 15.11.14  «САРЫТАУН.АРТ» http://irin-krainov1.livejournal.com/59096.html